Надо, чтобы зритель думал

27 марта — День театра. В Кировском театре драмы и комедии работает молодой режиссер Захар Пантелеев, который первой же постановкой громко заявил о себе.

Когда смотрела Ваш спектакль «1825. Запрещенный роман», в какой-то момент поняла, что знаю эту историю по фильму «Звезда пленительного счастья». Когда вы взялись за этот материал, не было страха, что его не примут?

— Да, это история декабриста Анненкова, но в основе был роман Дюма «Учитель фехтования». Я думаю, когда снимали фильм, тоже знали это материал. Не боялся ли я? С труппой проблем не было. Все приняли этот спектакль. Мы достойно, весело и продуктивно репетировали. Хотя тогдашний директор театра волновалась — все-таки история про декабристов. Наверное, она волновалась из-за «болотных событий». Но мы же ни к чему не призывали. Спектакль совсем не политический.

Старый фильм рассказывает не реальную историю декабристов, а скорее мифы о них, в которые мы привыкли верить. Вам пришлось бороться с нашей культурной памятью. Это было тяжело лично для вас?

—  Фильм я посмотрел уже после того, как спектакль поставил. Это принципиально для меня — я много читаю, но мало смотрю. Недавно мы поставили «Судьбу человека» по Шолохову. Этот фильм видел только в детстве, а уже после своей постановки пересмотрел. Поэтому, наверное, и получилось по-другому.

А новый фильм видели, «Союз спасения»? Как впечатление?

— Я скажу страшную вещь, меня осудят, но мне новый фильм понравился больше, чем «Звезда пленительного счастья». Очень гуманный фильм. Мне понравилась мысль о том, что нужно договариваться. Мы все ругаемся, какие-то полувойны устраиваем. А в фильме для меня лично главной стала сцена, где люди стоят друг напротив друга и не могут выстрелить, не верят в то, что другая сторона тоже выстрелит. Даже такие мысли возникают у меня как у зрителя: «Ну так идите и поговорите!»

Об этом и история: если бы пушка не выстрелила, если бы не убили Милорадовича… «Звезда…» же она вообще не про восстание, а про реакцию, о том, что было после, о людях, их частные истории. Очень часто слышу мнение, что советские фильмы хорошие, а современные плохие. Я не могу спорить на эту тему, но не всех фильмов это касается, сейчас много качественного кино. Это фильм мне показался достойным.

При создании спектакля «Пикассо» вы тоже сопротивлялись традиционным представлениям о великом испанце настолько, что он оказался совсем на него не похожим, как так вышло?

— Когда мы разбирали пьесу, Пикассо нам показался больше похожим на Дали эксцентричностью своей, хотя Пикассо тоже был забавным дядечкой… Вообще сама пьеса Олега Богаева не про Пикассо, а про некого гения. Это про Пикассо, Дали, Васю Пупкина, который тоже хороший художник. Я сознательно отходит от привычного образа, знакомого по фотографиям – старенький, лысенький – и меня до сих пор по этому поводу упрекают.

Просто, когда я изучал пьесу, то понял, что, если буду ставить про реально жившего человека, у меня ничего не выйдет. Главное в спектакле – это показать жажду творения, когда человек не замечает ничего. Это и про режиссеров, и про актеров, которые отбрасывают быт и семью и горят непонятно ради чего.

Кроме ваших коллег, это кому-то интересно?

— Для меня каждый человек творец. Вот вы же творец. Мы сейчас с вами сотворцы и создаем интервью. Это общечеловеческая история про любого из нас. Всем знакомы папы, которые ходят на работу, чтобы заработать денег, при этом с ребенком, с семьей не общаются. Зрители-мужчины потом говорили, что очень похожая ситуация – все время на работе, а с сыном не общаюсь. Это и моя личная история. А история художника? Разве не интересно? Мы же обожествляем художников, они кажутся нам небожителями, а с другой стороны, они простые смертные люди, которые боятся умереть.

Реакция зрителей на ваши эксперименты вам известна?

— Я могу читать только книгу отзывов и то, что приходит через интернет.  Однажды сам был в зале, когда шел спектакль «Пикассо». Видел пожилую пару за 60. Я очень боялся, наблюдая за ними. Мужчине все очень нравилось, он хохотал, а его жене — наоборот, она прямо его утащила со спектакля в гневе, возмущенно высказываясь. Молодежь хорошо смотрит этот спектакль. Прямо негативных отзывов, как было на «1825», не получал. Он как будто что-то взорвал. Резкое деление было среди зрителей.

Кто-то принял, а кто-то говорил, что это не театр. Реакция была буквально на все – костюмы, декорации, розовый медведь… Почему качели вместо мебели? Помню был отзыв про «1825»: «Что это за московский спектакль?! Нам не надо, мы вообще-то в Кирове». Я не знаю, как к этому относиться, потому что не понимаю, что имелось ввиду. С одной стороны, меня радует, что меня сравнивают с московскими коллегами, а с другой — чем Киров отличается от Москвы? Мы ведь все в одной стране живем.

Никак не могу понять, почему давно известные приемы условного театра до сих пор вызывают такую резкую реакцию. Лично я ничего возмутительного не увидела.

— Мне тоже непонятно. Я ничего кардинально нового в рамках режиссерского театра не сделал. Условный театр, видно, не всем нравится.

А вы не пробовали представить себе зрителя, для которого ставите спектакль? Сколько ему лет, его социальный статус, его жизненные ценности?

— Мне всегда хочется, чтобы зритель думал. Возможно, зритель ничего не понял сейчас, но важно, чтобы дома, разбирая спектакль, он послевкусие получал. Я не обращаю внимание на то, будет он интеллигентным врачом или человеком с завода. Возраст? Я всегда переживаю, если старшей публике мои спектакли не нравятся. Но все люди разные. Человек и в 50 может любить условный театр, а может и в 20 уже не любить. Тут не угадаешь. Иногда, конечно, понимаешь, что кировская публика чего-то не примет, потому что консервативная.

«Судьба человека» тоже получилась не хрестоматийной.

— Это был эксперимент в плане литературной основы для спектакля. По мотивам текста Шолохова наш завлит Нина Тодыбаева написала инсценировку. В нашем спектакле нет повествования, а есть дед и внук (которого, кстати, нет у Шолохова). Внук общается с дедом, пытаясь доказать ему, что дед — герой. А дед говорит ему, что дело не в героизме. Мы, рассказывает дед, столько боли претерпели, мы не чувствуем сейчас себя героями, наоборот, мы виноваты перед погибшими. В этом спектакле мы общаемся с публикой. Спрашиваем подростков, когда война произошла. Показываем портрет Шолохова: «Это кто?»  Вроде бы спектакль рассчитан на школьников, но взрослые очень реагируют. Видел, как женщины в зале плачут.

По-моему, это очень опасная дорога — показывать зрителю то, что он не ожидает увидеть, приходя на, казалось бы, знакомую историю.

— Если все предсказуемо, то зачем делать? Интересно зайти с другого ракурса. Режиссерский театр – это, прежде всего, трактовка материала. Меня поразило, когда я ездил на стажировку к режиссеру Льву Додину, следующее. Тогда тоже возник вопрос, стоит ли ставить материал, который был поставлен много раз? И тогда он нам рассказал о постановке Эймунтаса Някрошуса «Гамлет», в которой отец Гамлета, отправляя мстить своего сына, по сути убивает его. Это очень неожиданная трактовка. Мало кто может так понять известную пьесу.

Тем не менее, сейчас у режиссерского театра сейчас кризис. Или нет?

— Сейчас в западном театре считается неприличным притеснять артиста. Он должен играть другого человека, предполагается, что у него должно быть свое личное высказывание. А в России режиссер очень нужен. Западным актерам, наверное, не настолько нужно – не они же режиссерский театра придумали, это наше российское изобретение. Режиссеры в России появились с драмой Чехова, которую сами актеры не могли сыграть.

Но ведь зрители все равно приходят прежде всего на актера…

— Не факт. У режиссера тоже есть поклонники. Я знаю, что они у меня есть. Порой даже ругаются, оценивая спектакль: «Это не Пантелеев! Пантелеев не тот!» Я же много пробую, экспериментирую. Я надеюсь, что режиссерский театр еще не закончился. Не в Кирове точно. В этом убеждаюсь каждый раз, когда прихожу на работу. Другое дело, что сейчас артист очень подкован и может сам что-то делать. Но ему обязательно нужен взгляд со стороны. А что касается привозных антрепризных спектаклей, то не вижу смысла для зрителя бежать туда ради актера, которого видели в сериале. Как правило, увидев его на сцене, зрители разочаровываются.

Спрашивать о творческих планах — моветон?

— Ну, пока я молодой режиссер, для меня понятия моветон не существует. Если интересно, почему бы не спросить.

И когда же ближайшая премьера?

— Пока в Театре драмы и комедии у меня премьера не запланирована. Много работаю в самодеятельном театре. Я сам вышел из любительского театра, свой первый спектакль поставил в политехе.  Сейчас в политехе ставим современную пьесу «С училища». Делаю в «LIVE-театре» «Вассу Железнову». В медакадемии ставим «Три сестры». Почему нет?

Беседовала Светлана Сивкова


Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.

Правила   Политика конфиденциальности